АРКАИМ:
байки, легенды, предания
arkaim-a.ru
АРКАИМ, ЧЕЛЯБИНСКАЯ ОБЛАСТЬ. АРКАИМ МЕСТО СИЛЫ. ГОРЫ АРКАИМА. АРКАИМ ФОТО. ARKAIM
Экскурсии
БЛМПС
Об Аркаиме
О сущностях
О горах
О всякой-всячине
Фотогалерея
Гостевая
Контакты
Александровский
Главная >> О горах >> ЛИСЬИ ГОРЫ: ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕНЩИНА АРКАИМА
ЛИСЬИ ГОРЫ: ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕНЩИНА АРКАИМА

В апреле 2003 года мы выехали жечь Аркаимскую степь. Наше намеренье было вполне законно – решение о весеннем пале приняли аркаимские экологи на совещании прошлой осенью. Заповедная степь с течением времени покрывается толстым слоем «ветоши», образованной стеблями и листьями сухой травы. Семена, которые роняют степные травы, застревают в этом слое и не достигают земли. Степь зарастает густым кустарником, ее покидают многие звери и птицы. В древности образования «ветоши» не допускали дикие копытные: тарпаны, сайгаки, косули; постоянно поедавшие степную траву. В культурном ландшафте степи эту же функцию выполнял человек, выкашивая отдельные участки, и домашние животные: лошади, коровы, овцы. Поднятие целины согнало степное животноводство с традиционных пастбищ. Стада ушли на скалистые неудобья, в редкие степные лесочки – колки, в поймы рек. Начался перевыпас – скот вытаптывал травы до земли, поедал подрост деревьев. Степь деградировала, стремительно росли овраги. Оскудевшие пашни и вытоптанные пастбища – сегодняшний день степи, превращенной в агроландшафт. 

Аркаимская долина была заповедана в 1991 году. Здесь не пасут скот, нет перевыпаса – но нет и необходимого для существования степи воздействия диких копытных. Десяток косуль в заповедных колках – еле живой остаток некогда бесчисленных стад. Аркаимская степь затягивалась ветошью, зарастала кустарником – и было принято решение пустить весенний пал.

Было ли оно правильным… Не знаю. Сегодня – уже не уверен. Но в ту весну нас завораживала возможность создать этот управляемый пожар. Мы рвались выполнить решение экологического совещания.

И вот мы цепью шли по степи – а за нами вставала стена огня. Вставала – и с шорохом и треском двигалась следом. Это было странно и весело – зажигать, а не гасить пожар. Страшно мне стало только вечером, когда я увидел, что весь степной горизонт затянут сплошными слоями грязного дыма. Настала ночь – но звезды не появились. Мы сделали в тот день столько дыма, что звезды захлебнулись в этом дыму…

На следующее утро мы выехали на УАЗике вдоль берега Большой Караганки курсом на поселок Ново-Кондуровский. Там, в шести километрах от аркаимской базы, на склоне невысокого холма среди распаханных полей стоит древний камень – менгир. Каменистые сопки окрест него, местами поросшие редким березовым лесом, издавна зовутся Лисьими горами. В начале двадцатого века в этих горах добывали золото. Ближайший к ним Александровский поселок многие жители окрестных мест по сей день называют Катангой, по имени африканской земли, знаменитой в то время своими золотыми приисками.

Менгир – тяжелая гранитная плита, застывшая немного наискось, в веками длящейся попытке лечь обратно в землю, из которой ее подняли люди. Современную поверхность почвы археологи называют «дневная поверхность». Этот менгир возвышается над дневной поверхностью чуть более чем на метр. Впервые мы обследовали его в 1998 году с Ларисой Петровой – она сказала тогда, что он похож на степного сурка или тушканчика, смотрящего вдаль через реку. В его причудливой форме и вправду можно увидеть очертания морды, глаза, уши, широкое кургузое тело.

Неподалеку от него раскинулось большое поселение эпохи бронзы. Отчасти оно разрушено пашней, но на нетронутых плугом участках и сегодня можно легко различить сдвоенную цепочку овальных ям – котлованов древних жилищ, выстроенных в неширокую улицу вдоль берега реки. С распаханной части поселка за несколько лет экспедиционной работы собрано более тысячи фрагментов керамики – обломков древних сосудов, покрытых геометрическим орнаментом, многочисленные кости домашних животных, несколько десятков каменных орудий и бронзовый нож, изготовленный три с половиной тысячи лет назад.

В тот выезд я решил «пощупать» менгир – заложить у него небольшой раскоп и, если повезет, получить материал, который позволил бы его датировать. Опыт раскопок нескольких подобных памятников подсказывал, что рассчитывать на богатые находки здесь не приходится. Несколько фрагментов керамики, пара косточек – это все, что мы надеялись здесь найти, и то при изрядной доле везения. Эти вещи могли бы быть ценны не сами по себе, а как свидетельства того времени, когда был установлен менгир. Мы полагали, что его поставили жители близлежащего поселения в эпоху бронзы, но это еще предстояло проверить. Никто не ожидал по-настоящему интересных находок. Однако мы ошибались.

УАЗик не то, что бы ехал – он просто-напросто пёр по залитой водой степи. Начало апреля – у нас это время паводка. На короткое время река Караганка воображает себя Уралом, мало, что не Волгой. Перебраться через нее можно только на лодке. С холмов в реку бегут многочисленные ручьи. Колеи залиты водой, машина буквально плавает в грязи. Идти можно только накатом, потеряешь скорость – и все, завязнешь по самые оси, придется бежать за трактором.

Переваливаясь в старых колеях и промоинах, УАЗик взбирается на наш холм и тормозит у менгира. Мы размечаем небольшой прямоугольный раскоп, бьем по его углам деревянные колышки и начинаем, в две лопаты с Антоном Шмидтом, снимать дерн. УАЗик уходит – почти уплывает – на аркаимскую базу. Он вернется за нами вечером.

Уже в первый день работы, сняв верхний слой почвы, мы наткнулись на заледеневший грунт – почва еще не оттаяла. Лопаты пришлось сменить на ломы. Темпы работы резко падают. Крепнет мысль о собственной глупости – чего ради рвать жилы, размахивая ломом, когда через месяц земля оттает, и ее можно будет копать даже совочком. Одиннадцатое апреля – самая ранняя из известных мне в наших краях археологических экспедиций. Кретинизм, силы девать некуда…

Тщательно просматриваем выгребаемый грунт. Несколько фрагментов керамики, пара отщепов, оставшихся от изготовленных в древности каменных орудий. Трубчатая кость… Впоследствии выяснится, что это кость ребенка, но в тот день я принял ее за овечью – у человека и мелкого рогатого скота трубчатые кости весьма похожи. Я не ждал ничего неожиданного. Нанес наши скромные находки на план раскопа – и мы идем дальше.

Тяжелый менгир, сохранивший в себе холод зимней степи, нависает над раскопом. Чем глубже мы уходим – тем больше он нависает. В какой-то момент перестаешь понимать – на чем он вообще держится. Перспектива оказаться под рухнувшим камнем выглядит все менее забавной и все более реальной.

Путь вниз закрывает гранитная плита, своим краем уходящая под менгир. К счастью менгир, проседая в грунте с глубокой древности, навалился на эту плиту и сломал ее. Оставшиеся обломки можно убрать вручную.

На большей части раскопа мы вышли на материковый грунт – желтый суглинок, не тронутый человеком. Но в районе менгира продолжает идти серая гумусированная супесь. Здесь в древности была яма – именно ее закрывала найденная нами гранитная плита.

Продолжаем работать. Я периодически отвлекаюсь на вычерчивание планов и профилей, записи о находках и характере грунта.

Под вечер третьего дня мой товарищ в очередной раз поднимает лом, бьет им с размаху в грунт и неожиданно пробивает в нем аккуратную круглую дырку. Что это – древний горшок? Нет – человеческий череп. Вот уж не ожидал… Впервые в зауральской археологии мы обнаружили древнее погребение под менгиром. И даже, как выяснилось чуть позже, не одно, а целых три погребения – одну из древних загадок, которыми так богата археология.

На следующее утро, временно мобилизовав биолога Илью Еременко в археологи, мы в три ножа начинаем расчистку могильной ямы. Под ножом открываются кости, возникают серые обводы горловин керамических сосудов, нежданной радостью сверкает зеленая патина древней бронзы. И через несколько часов мы видим перед собой потрясающую картину.

На левом боку, головой на север и лицом на восток, сложив перед собою руки и подогнув колени, лежит женщина. Впоследствии Александр Хохлов, самарский антрополог, определит по костям – ей было около тридцати пяти лет, в последние годы жизни у нее были выбиты несколько зубов и сломаны кости носа. В голове ее стоит два керамических сосуда – такие делали в шестнадцатом – четырнадцатом веках до н.э. люди «срубной» археологической культуры, распространившейся в нашей степи после гибели Аркаима. На шее – несколько простеньких пастовых бусин, на правой руке – два бронзовых браслета, распавшиеся от времени на части. Один из них смогла склеить Елена Куприянова и его можно увидеть в музее на Аркаиме.

А перед женщиной, напротив ее рук, живота, груди, расчищены два маленьких скелетика с раздавленными тяжелой землей черепами. Лицом друг к другу лежали два новорожденных младенца. Близнецы, скорее всего – ее дети.

Что произошло здесь в древности? Умерли ли они во время родов или у них была другая участь? Откуда у женщины на лице следы жестоких побоев? Почему их похоронили не под курганом на другом берегу реки, а здесь, в двух шагах от поселка? И почему поставили над ними менгир – священный камень, охраняющий жилье, замыкающий границу, связующий собой человека и степь; Небо, людей и Землю?

Я расскажу об этом. Только не требуйте от меня доказательств, как вечно делают мои собратья-археологи. Нет у меня никаких доказательств – и не надо. Зато я знаю, кем она была, как жила и погибла – последняя женщина Аркаима. Это было три тысячи шестьсот лет назад, в начале шестнадцатого века до Рождества Христова.

За двести лет до этого в степи Южного Урала из дальних западных стран пришли люди и начали строить здесь города. Одним из городов стал Аркаим…

А, впрочем, точно ли это были города? Многие археологи с этим не согласны. Маленькие крепости с деревянными заплотами на земляных валах, несколько десятков длинных домов, тысяча, много – полторы тысячи человек населения. Конечно, удивительная правильность и красота планировки. Кольцевые обводы оборонительных рвов и стен, радиальные стены и входы, построенные едиными кольцами здания – как спицы в колесе, как солнечные лучи, отходящие от центральной площади.

Нет, это все-таки были города – красивые, правильные и живые. Они были гораздо ближе к подлинному городу, чем наши страшные, бессмысленные мегаполисы. В них еще жил дух предначального города – города Начала и Конца, города людей и богов, осененного дланью Творца – Асгарда, Уагаду, Небесного Иерусалима…

Они были интересные люди – создатели зауральской «Страны городов». Прекрасные строители и мастера, творцы легких степных колесниц, звонких бронзовых клинков, сияющих золотом украшений. Они были поэтами и хранителями древнего знания, им были ведомы пути звезд и токи земли. Стены их городов, покрытые светлой глиной, мягко светились в сердце степных долин. Их табуны коней, стада коров и овец, полнили собою степь. Их боевые отряды на лихих конях, сверкающие бронзой коротких копий, доходили до Черного моря на западе и до Енисея на востоке – им не было равных в то время.

Четверо ворот было у Аркаима, в четыре стороны света он смотрел. С запада и востока, севера и юга черпал он силу ветров и дождей, снегов и трав, степей и гор. И в четыре стороны света отдавал он свою силу – силу древнего знания и новых песен. Две сотни лет были крепки его стены, рубленные из лиственницы – самого прочного и долговечного из степных деревьев.

Но пришел и его час. Сказано в Писании: «Если Господь не созиждет дома – напрасно трудятся строящие его; если Господь не охранит города – напрасно бодрствует страж».

Век Аркаима был долог и счастлив в глазах Творца, но он истек. И красные струи пожаров поползли по ночной степи…

Она была молода и прекрасна, жена одного из лучших воинов Аркаима, признанного вождя далеких походов. И муж любил и берег ее, и привозил ей удивительные самоцветы из дальних стран. Вот только не было у них детей.

В то лето рухнула давняя дружба между городами зауральской страны. Давно уже гордость поселилась в сердцах ее жителей – самых сильных и знающих во всей Великой Степи. Стали они искать себе еще больше власти, больше богатства, больше славы. И в споре за все эти блага обрели они соперников друг в друге, а из соперников стали врагами и нашли свою смерть. Также погибла и Атлантида – прекрасный Нуменор западных морей. Так гибнут все царства земные с тех пор, как окончился Золотой век и был убит последний праведный Царь Мира…

Кто начал первый, чьи удальцы первыми угнали богатые стада соседей и стрелами, из засады положили до последнего человека всю многоконную погоню…

По-разному потом говорили об этом. Но она знала – первым был ее муж. Он пришел из ближнего набега с великой победой. Но кровавые пятна, которые победа оставила на зеленой траве, обернулись соленым дождем. И новые травы не родились на пастбищах, изъеденных проплешинами солончаков. И гибли стада, и множились набеги, не возвращались воины, горела степь…

Осенний ветер рвал души тех, кто вышел той ночью на стены города. Вышел ждать из степи последний отряд, который повел в ночь ее муж. Она стояла, дрожа, на осклизлых бревнах, и молила Небо о милости.

А на высокой надвратной башне самые старые и знающие пели звучную песню на древнем языке – первой общей речи стихий и людей. Она должна была открыть их взорам звезды – и сделать видимыми пути мира. Но не было звезд. Снежная крупа пополам с дождем хлестала в лица. Редко мерцал сторожевой огонь на ближней горе...

Бешеной иноходью простучали копыта. В ворота ворвался воин – и прозвучала весть. Дружина погибла вся. Десятикрат большая сила идет от северных городов. К рассвету они будут здесь.

Вожди оставили народ. Сильные погибли в поле. Знающие не думали о женщинах и детях, они решили погибнуть вместе с городом – хранилищем их тайн, свидетельством их труда. Нашелся только один, кто повел за собой людей. Он был хром, и он был мастер-литейщик. Лишь он нашел в себе силы приказывать в гибнущем городе. И по его приказу женщины, старики, дети, и малое число оставшихся мужчин взяли из погребов запасы ячменя и сыра, связали в тюки плотные ткани и теплые одежды, препоясались топорами, навьючили лошадей – и ушли в грязь и холод той ночи.

И она ушла с ними – тонкие детские руки обняли ее, застывшую на стене, и помогли спуститься к воротам, укутали в плотный плащ – и она пошла, держась за кожаный повод, чувствуя теплое дыхание лошади, незряче вглядываясь в темноту.

Люди шли к верховьям рек, к болотам, поросшим густым березовым лесом. И она стала последней, кто обернулся на громкий, заполошный крик. Оставленный город пылал, запаленный со всех башен. Огненное кольцо прянуло в небо. Знающие остались там – и сожгли его вместе с собой. Они не вынесли мыслей о позоре изгнания, они были слишком горды. И сгорели на своих башнях, с которых всматривались в пути звезд и вслушивались в голоса Земли. Раскапывая Аркаим, мы иногда находили разрозненные человечьи кости. Это все, что от них осталось.

Она стала жить в маленьком поселке на берегу реки. Люди, оставившие Аркаим, расселились по небольшим зимовьям. Они удили рыбу, берегли немногочисленный скот, пряли крапиву и коноплю. Они больше не отливали сверкающих клинков – их все равно некому было держать. Бедность и незлобивость берегли их – с них нечего было взять, и не было славы в их покорении.

А на севере и на юге пылала степь, сталкивались в пыли дружины, толпы штурмующих лезли на стены. И гибли города. И все чаще беженцы уходили в степь и строили там маленькие, никому не опасные поселки. Так начался этап степной истории, именуемый у археологов срубно-алакульским. Так люди покинули развалины своих крепостей и расселились по всем степным рекам.

Поселок, где она жила, построили через пару лет после гибели города среди невысоких холмов, которые назовут потом Лисьими горами. На его окраине мы и нашли потом ее могилу под менгиром… Впрочем, ее путь еще лишь начинался – и главное счастье, и главное горе ее жизни были еще впереди.

Год спустя она стала женой старшины поселка – того самого хромого литейщика, что увел за собой людей из гибнущего города. Он пестовал ее, как последнюю драгоценность в жизни. Но столь же истово он любил свой народ. И целые дни проводил в непрестанных трудах – в поле, на стройке, у литейного горна. Очень уж мало осталось у них мужских рук.

Среди этих немногих был совсем молодой парень – ученик знающих, погибших на стенах города. Оставшийся один, втянутый в размеренный ритм крестьянского труда, он все пытался понять – как вышло, что Земля и Небо отвернулись от его учителей. Он редко участвовал в тех скромных обрядах, что совершались в поселке при закладке дома, рождении ребенка – не пренебрегал лишь Весенними и Осенними днями. В редкие свободные часы он уходил в степь, ложился навзничь в ее пахучую траву, смотрел в бездонный купол Неба, на проплывающие облака – и думал… Он понял тогда, что причиной падения стала гордыня воинов и учителей, но понял и ее неизбежность. Он обратился сердцем к Творцу Неба и Земли и стал одним из тех, кого позднее назвали ханифами – одинокими искателями Единого Бога.

Однажды вечером, возвращаясь в поселок, он встретил ее, шедшую одну по степной дороге. Она несла холщовую сумку с пряными травами – у мужа опять болела нога. В далекой молодости он тяжко пострадал, опрокинув у горна плавильную чашу с сияющей, как солнце, расплавленной бронзой.

Он взял ее сумку, почти невесомую, и они пошли рядом. И тут над березами от края недалекого леса к ним прянуло два распластанных силуэта. Два солнечных орла закружились над ними, и желтые головы их сияли в неземном свете прикоснувшегося к горизонту Солнца.

Она вскинула к Небу радостные глаза, вглядываясь в их полет – и легкие морщины проступили на ее обветренной коже. В этот момент он понял, что любит ее – с той самой огненной ночи, когда, будучи еще ребенком, помогал ей спуститься со стены и лихорадочно искал в плотно увязанных тюках теплый плащ, чтобы укутать ее, объятую холодом и горем. Понял, и ничего не сказал.

Месяц спустя в поселок ворвались всадники – десять воинов с блистающими жалами копий. Военный вождь одного из северных городов победил в тяжелой усобице. Ни одна дружина больше не противостояла ему, и он решил подмять под себя степные поселки. Его воины, привыкшие убивать и насиловать, расселись в доме у старшины и смачно жевали нежно мясо молодого теленка, запивая его холодным ячменным пивом. Они принесли требование – подчиниться. Хромой литейщик склонил свою кудлатую голову. Начни он противиться – и через день здесь будет сотенный отряд, поселок вырежут и сожгут. Довольный десятник сыто ухмыльнулся: отдать третью часть лошадей, коров и овец, третью часть тканей и бронзы. Старшина снова кивнул. Лучше отдать треть, чем потерять все – и жизни в придачу.

Она обносила незваных гостей пивом. «И ее», – ткнул толстым пальцем десятник. «Ее отдашь тоже. Все старшины должны отдать вождю своих лучших жен. Породнишься с ним – через постель», – и он захохотал.

Омертвевший сидел у очага старшина. Он смотрел на огонь и видел краем глаза лежащий у стены топор. Он бы успел схватить его и разрубить хохочущую рожу. Тогда поселок сожгут. Детей перережут или бросят в огонь. И он кивнул в третий раз. Довольный десятник гулко глотал пиво из чаши.

Воины устраивались спать – утром они поедут обратно с добычей. Она постелила им кошмы и вышла из дома, не глядя на застывшего у потухающего огня хромого мужчину.

Поселок не спал. Все знали о решении старшины. Никто не решился с ним спорить. Юный ханиф встретил ее за оградой. Она стояла, глотая ночной воздух, и слушала его шепот. Он клялся, что увезет ее – в далекие, южные, прекрасные города, за стены которых никогда не проникнет несправедливость. За крайним домом были привязаны две лошади под вьюками. Он увел их из общего табуна – никто не возразил ему. Она совсем не хотела ехать. Но не могла вернуться в дом, где храпели воины и, скрючившись, сидел ее бывший муж.

Он подсадил ее на коня, вскочил на второго и отдал поводья. Под звездами опрокидывающегося ковша они уходили в степь…

Три дня они скакали на юг – избегая рек, прижимаясь к лесам на водоразделах. Вечно юное солнце золотило росу. Его восторженный светлый взгляд не отрывался он нее. Она вновь начала смеяться, как в детстве, и петь под звездами. На четвертую ночь они стали мужем и женой. Она была его первой женщиной, и он ничего не умел. Она была счастлива. На утро четвертого дня их настигли.

Их выследили у переправы – десять всадников прянули к ним с холмов. Догнали… В заросшей цветами пойме было негде укрыться. Он спрыгнул с коня, сдернул ее на себя, вскочил и выхватил узкий клинок. Резкий удар рассек яремную вену коня, черная кровь хлынула ему на руки. Конь подогнул ноги и упал. Тогда он убил второго. Спрятал ее теплыми телами, лег рядом и вытянул из сагайдака тяжелый лук. Хлопнула по предплечью тетива. Еще раз, и еще. Один из мчащихся всадников слетел с лошади, второй закричал, сжимая пробитое плечо. Пока они спешивались и уводили коней, он успел ранить еще двоих. Он бил и бил из-за утыканной вражьими стрелами конской туши.

Она лежала у окровавленного бока лошади и неотрывно смотрела на него. Такое бывало только в песнях – один сражался против десяти. Нет, уже против шести, пяти… Тяжелая бронзовая стрела ударила его меж светлых глаз – десятник смог наконец-то взять верный прицел. Потемневший наконечник торчал из его затылка. Она закрыла глаза…

Когда после пыльной дороги в поблекшей степи ее бросили на кошму перед огромным, кряжистым вождем, она уже догадалась, что носит под сердцем ребенка.

Тринадцать лет она прожила в этом городе, тринадцать лет боли и унижений. Город, с разрушенными двумя штурмами и дважды вновь выстроенными стенами мы раскапывали в 1993-1994 годах и назвали его Куйсак. У стен его раскинулся обширный посад – униженные и покоренные строили здесь свои жилища. За стенами крепости пировала дружина. Там, в большом доме на центральной площади, жил постаревший, огрузневший вождь. Время далеких походов прошло – и главной его заботой было удержать в повиновении тех, кто ненавидел его. Свою непокорную наложницу – в числе прочих…

Она мездрила шкуры и выносила помои. Если вождь хотел ее – он бил ее так, что она теряла сознание от боли. Он выбил ей зубы и сломал нос, но она ни разу не легла с ним по собственной воле. Он плюнул на эту злобную стерву – оставил на самых грязных работах и перестал домогаться. К тому времени он уже выбил из нее всю ее красоту…

Рос сын. Она родила его одна – никто не пришел ей помочь. Она выходила и вырастила его одна – все были уверены, что он умрет. Он рос тонким и быстрым – и все более походил на отца, юного светлоглазого ханифа. Он был парией и играл с такими же париями с посада. По вечерам она пела ему песни, рассказывала о далеких временах, о дивном Золотом веке и праведных Царях Мира. Она не хотела вспоминать ни первого, ни второго мужа, ни пламя над Аркаимом, ни маленький поселок в Лисьих горах. Но часто говорила ему об отце – о полных счастья трех днях их жизни и его богатырской смерти. Сын видел, как приносили ее избитую, окровавленную от вождя. Еще совсем маленьким он растирал для нее травы и менял повязки. Их было всего два родных человека – он и мама, и где-то там, за гранью смерти, его отец.

Он рано возмужал. Недалеко было время, когда на горе Бараний лоб его должны были посвятить в мужчины. Но сын выбрал себе другой ритуал.

Вечером он понес в крепость дубленые шкуры – и пропал. Вернулся под утро, скользнув по веревке с невысокой стены. Она металась по тесной каморке в большом, спящем доме. Он обнял маму и вывел за дверь. Кровью был залит его рукав. Сын прошептал – надо скорее сложить котомки и уходить уремным лесом. Этой ночью он спрятался в крепости и зарезал старого вождя – толчком разбудил и мгновенно запорол как барана.

Ужас и радость плескались в ее глазах. Они успели выйти до рассвета. Но она знала – им не уйти далеко. Задыхаясь, она взбежала на холм. Сын поспевал рядом, она не знала, как можно его спасти. За гребнем холма в глаза им брызнуло вздымающееся Солнце. От солнца, по искрящейся траве, к ним приближался человек. Он был лишь смутной фигурой в бьющих в лицо лучах. Но вот он подошел вплотную – и она села на траву, стискивая руками рвущееся из горла сердце. Это был отец ее сына, молодой ханиф, погибший на переправе. Но он был жив и глаза его сияли. «Любимая, нежная моя» – он стал на колени и коснулся руками ее лица. Тогда она зарыдала, уткнувшись своими изуродованными губами в его теплые ладони. Рядом опустился на колени их сын…

Три месяца спустя, теплой осенью она пришла в свой когда-то родной поселок на Лисьих горах. Ее бывший муж-литейщик давно уже умер, в поселке был молодой старшина. Здесь знали о ее жизни в северном городе, знали и о смерти старого вождя. В то утро, обнаружив его мертвым, дружинники передрались в поисках виноватого. Посадские люди собрали толпу и взяли крепость штурмом, вырезали дружину и разрушили стены. В степные поселки вернулась свобода.

Она вошла в поселок рано утром и женщины, доившие коров, не сразу ее признали – на рано постаревшем, исчерченном шрамами лице сияли удивительные глаза. Она сказала, что встретила своего мужа, и сын ее сейчас с ним. Сказала, что муж отпустил ее к ним – ненадолго. Она принесла им дар от него и себя – и дар этот будет вручен весной. По округлившейся талии женщины поняли, что она ждет ребенка.

Зима была теплая и малоснежная. Скот не терял вес, как обычно, а набирал его на тебеневках. Ей дали отдельную комнатку в длинном доме. Целыми днями она ткала и пела. С ее полотнищ смотрели вокруг яркие, небывалые небесные птицы. А слушать ее песни собирались все свободные от работы люди поселка. Мало кто сомневался, что она побывала на истинной земле – той, что прекрасна от века и находится за гранью смерти. В домах говорили, что ее еще не рожденный ребенок благословлен самим Небом, что он вернет в их жизнь подлинный свет, древнюю истину и справедливость.

Ранней весной на поселок вдруг навалился северный ветер. Мокрый, тяжелый снег схватился в ледяные массивы.

Роды начались ночью и были очень тяжелы. Детей оказалось двое. Истекая кровью, она умерла, не успев приложить их к груди. Женщины поселка пытались их кормить, но те не брали чужую грудь – и только кричали все тише. К вечеру они затихли навсегда…

В заледенелой земле за восточной окраиной поселка мужчины выдолбили могильную яму. Их положили в нее – всех троих – а сверху поставили высокий камень, менгир. Тот камень хранил поселок сотни лет, и беды впредь обходили его стороной.

А она и ее дети – конечно же, они вернулись к ее мужу и сыну, туда, в истинную землю, где нет ни горести, ни смерти, ни печали. Наверное, нет…

 Ранит водой,
Манит бедой
Эта земля Лисья.
Прянуло прочь,
В небо и в ночь,
Время твоей жизни.

Мокнет земля,
В цвет сентября,
В небе распят голос
И не один
Холод равнин
Не утолит колос.

Ветер пути,
Начал – лети,
И под дождем меркнет,
Новый закат
Сотой назад,
Сотой подряд смерти…

 

 

 
« Федор Петров Рассказы археолога   ГОРА ЧЕКА: ТАЙНА СТЕПНОГО ЭСКАЛИБУРА »


сайт создан ТГ Дизайн вовремя

© 2010-2015 Аркаим-А

При использовании материалов прямая гиперссылка обязательна.